4
Потирая руки, Ху Вэйдун вошел в дежурную как раз в тот момент, когда Сяо Ван положил трубку.
– Начальник, Чжан Дашань звонил. Говорит, в «Хупаньлоу» что-то неладное творится. Поедем глянем?
Тот опешил.
Ху Вэйдуну было пятьдесят четыре года. После ухода с военной службы он попал в полицейский участок в деревне Хулинцзы, где проработал больше тридцати лет.
С молодости его дразнили Морковкой за несуразную фигуру: огромная голова, толстая шея и тонкие-тонкие ножки.
Ху Вэйдун все еще был полон бодрости и задора, но неожиданно после пятидесяти – то ли от выпивки, то ли от долгих трясок в дороге – он обрюзг, округлился, и на уездном собрании секретарь, похлопав по его выдающемуся животу, не удержался и поддел:
– Вот те на, наш Морковка-то… теперь больше на похож на тыкву!
Разразившийся хохот заполнил всю комнату.
Хотя деревня Хулинцзы была глухой и бедной, жители вели себя смирно, и происшествия случались крайне редко.
В местном участке, включая самого Ху Вэйдуна, числилось всего четверо штатных полицейских. Еще было четверо помощников – все местные парни, которые после окончания средней школы так никуда и не пристроились.
В последние годы жизнь становилась лучше, а вот общественный порядок, напротив, вызвал больше вопросов.
То и дело мелькали какие-то чужие люди, слонявшиеся по округе, или же из уезда приходили ориентировки, которыми оказывались облеплены все столбы в деревне, отчего народ ходил настороженный, а полицейских сил не хватало.
Ху Вэйдун подумывал набрать еще помощников, но сверху выделяли мало денег, и приходилось выкручиваться малыми силами.
В тот вечер как раз дежурили Ху Вэйдун и помощник Сяо Ван.
Услышав, что звонил Чжан Дашань, Ху Вэйдун забеспокоился.
Чжан Дашань вырос у него на глазах; еще подростком этот крепкий паренек лез во все заварушки и не раз получал нагоняй от Ху Вэйдуна. Позже Чжан Дашань завалил экзамены и никуда не поступил, болтался без дела в деревне целых два года.
В тот памятный день Ху Вэйдун пришел к нему и с ноги распахнул дверь.
– Дашань, ты, тряпка без яиц! Ну не сдал – и что? Такой лоб здоровенный, а не можешь себя прокормить? Чего засел дома, как черепаха в панцире?!
После этой тирады он все-таки вытолкал Чжан Дашаня из дома, и тот поехал в город набираться опыта и учиться ремеслу.
Потом, правда, влип в историю, попал в тюрьму, и Ху Вэйдун приехал навестить его.
Едва они встретились, Чжан Дашань разрыдался, слезы хлынули и не утихали. Он снова и снова твердил:
– Дядя Ху, я не виноват…
Сердце полицейского заныло от жалости.
– Чего ревешь, черт тебя дери! Соберись! Только смотри, дурного в тюрьме не нахватайся, понял меня?!
Три года спустя Чжан Дашаня выпустили. В то утро Ху Вэйдун специально взял старый служебный джип, чтобы встретить его, но, приехав в тюрьму, узнал от надзирателя, что Чжан Дашань уже ушел.
Внутри все оборвалось. Ху Вэйдун смотрел вдаль: пустая равнина тянулась без конца, только два ряда тополей сплели над трассой густой зеленый полог.
Позже он еще пару раз встречал Чжан Дашаня.
Узнал, что тот раздобыл «Цзиньбэй» и зарабатывал на перевозках между уездным центром и несколькими деревнями.
При встрече они едва кивали друг другу и почти не разговаривали; Ху Вэйдуну казалось, что Чжан Дашань нарочно его избегает, оттого и сам он обходил паренька стороной.
Порой полицейский был готов подойти, спросить, как дела, но, встретившись с мутным взглядом Дашаня, замирал, и фраза таяла в горле.
Зачем он вызвал полицию посреди ночи? Именно эта мысль крутилась в голове Ху Вэйдуна, однако вслух мужчина сказал:
– И что же там случилось в «Хупаньлоу»?
– Чжан Дашань не уточнил, но по телефону он звучал напряженно, – ответил Сяо Ван.
– Сам съезжу, – сказал Ху Вэйдун. – А ты присматривай за участком, все записывай в журнал. Вернусь – проверю.
И без того дряхлый джип дорога трясла так, что, казалось, кузов вот-вот разлетится, а лучи фар, точно угодившие в ловушку воробьи, судорожно метались во все стороны и никак не могли выбраться из крепкой хватки ночи.
Ветер ревел, врывался в салон сквозь щели и вжимал Ху Вэйдуна в сиденье, заставляя его съеживаться все сильнее.
Вдруг, когда уже почти победили мысли, что мужчина заблудился, яростный порыв ветра разорвал тьму.
Проступили очертания гостиницы «Хупаньлоу».
Ху Вэйдун вышел из машины, одной рукой придерживая фуражку, которую чуть не сорвало порывом ветра, другой – направляя луч фонарика. Полицейский с трудом добрался сквозь стихию к припаркованному у входа «Цзиньбэю».
Подойдя, он поднял фонарик к окну, но отражение в стекле мгновенно его ослепило.
– Дашань? Ты тут? Это я, дядя Ху!
Мужчина кричал и хлопал по дверце машины, поверхность которой леденила пальцы.
Дверь с грохотом распахнулась, и Чэнь Шаолин выскочила наружу и сквозь дрожь едва слышно пролепетала:
– Дядя Ху…
– Шаолин? Ты-то что тут делаешь? А Дашань? Где Дашань?
– Не з-знаю… Зашел внутрь и до сих пор не вышел. Я пыталась его остановить, но р-разве он послушает… – Девушка всхлипнула.
Ху Вэйдун заглянул в салон, и его пробрал озноб: внутри сидела женщина в белом, лицо мертвенно-бледное, застывшее, спина прямая, как жердь; на миг он даже подумал, что столкнулся с привидением.
– Э-э… это кто еще такая?
– Мы наткнулись на нее по дороге…
– Сбили?! – резко перебил Ху Вэйдун. – Почему она вся в крови?!
– Не сбили… То есть… едва не сбили, – сказала Чэнь Шаолин. – Она стояла прямо на шоссе, внезапно выросла прямо перед нами. У меня чуть сердце не остановилось…
Мы смотрим – она вся в крови и вроде не из местных. Вот и подумали, что, наверное, в «Хупаньлоу» что-то случилось, поэтому сразу направились сюда. Потом Дашань позвонил в полицию…
Подождали немного, но он не вытерпел, кинулся внутрь…
– Безумие! Просто безумие! – пробормотал Ху Вэйдун, закрывая дверь машины.
Он посмотрел на черневшее у озера здание, и, хотя заходить туда не хотелось ни капли, дурное предчувствие все-таки заставило старого полицейского, тридцать лет носившего форменную фуражку, толкнуть дрожащие на ветру створки.
Кто-то схватил его за руку.
Полицейский дернулся, обернулся и увидел вцепившуюся в него Чэнь Шаолин. Он понял, что девушка боится оставаться одна, вздохнул, но не прогнал.
Двери гостиницы с протяжным скрипом закрылись за ними сами.
Коридор тянулся во тьме слепым отростком, зашитый с двух сторон. Ху Вэйдун нащупал кнопку фонарика. Щелчок – и узкий луч света пробил темноту, уперевшись в стойку регистрации прямо напротив.
На стойке беспорядочно валялись разные предметы: журнал постояльцев, калькулятор и прочая мелочевка, а рядом стоял маленький телевизор.
За стойкой тянулись полки с бутылками байцзю[6], выстроенными точно банки с экспонатами в кабинете биологии.
Рука!
Рука, медленно качающаяся вверх-вниз, и круглые, широко раскрытые глаза вынырнули из тьмы в центр светового круга.
Ху Вэйдун почувствовал, как по телу прошел ледяной ток. Он хотел отступить, только ноги не слушались. Вглядевшись, осознал, что это всего лишь Манэки-нэко[7].
В этой безжизненной тьме фигурка машущего кота с застывшей улыбочкой показалась особенно зловещей. По затылку Ху Вэйдуна забегали колючие мурашки, он нащупал выключатель вестибюля, пощелкал, однако свет так и не вспыхнул.
Гостиница тонула во мраке, и, судя по всему, дело было не только в лампочках… Полицейский открыл распределительный щит на восточной стене и обнаружил, что выбило главный автоматический выключатель – он поспешил перевести его в нужное положение.
Свет в вестибюле все-таки зажегся, но был до того тусклый, что не смог одолеть темноту.
Ху Вэйдун, собравшись с силами, дважды громко позвал Болтливого Ли – эхо загудело и отскочило от стен.
Ответа не было.
– Даша-а-ань! Где ты?! – крикнул он снова. За эхом вновь пришла мертвая тишина.
– Дядя Ху… – слабо произнесла за его спиной Чэнь Шаолин. – Я же видела, как он вошел…
Ху Вэйдун стиснул зубы: дело уже не только в пропаже Чжан Дашаня, а в том, что эта гостиница, где обычно ночи напролет горел свет, где встречал улыбкой Болтливый Ли, где у стойки стояли уставшие постояльцы и суетились мальчишки-работники, сейчас выглядела как ритуальная лавка в полночь – ни следа живого присутствия.
Старый полицейский заходил сюда накануне вечером проверять регистрацию постояльцев.
На выходе Болтливый Ли сунул ему зажженную сигарету и заявил:
– Начальник Ху, ветер нынче крепкий, не надо ездить сюда лишний раз.
На что полицейский только усмехнулся.
– Что, прячешь от меня что-то?
– Да как можно! – замахал руками Болтливый Ли. – Чего мне скрывать? Просто переживаю, что вы устанете! Если сомневаетесь – приходите, я вас выпивкой и закусками до отвала угощу!
Выпивкой и закусками?
Ху Вэйдун кое-что вспомнил и, прихватив Чэнь Шаолин, пошел по коридору на запад, на ходу крутил ручки гостевых комнат, но все они были заперты.
Добравшись до конца западного крыла, они проскользнули сквозь дверь с пластиковой шторкой и вошли в зал, раздувшийся, точно живот ненасытного генерала, – это была столовая.
Здесь стояло несколько маленьких квадратных столов со стульями для случайных посетителей, столешницы были начисто вытерты.
На южной стороне виднелось три отдельных кабинки; Ху Вэйдун поочередно открыл двери и лишь в последней ощутил густой запах еды.
Луч фонарика скользнул по круглому столу, где вперемешку валялось несколько пар палочек и пустые коробки из-под лапши.
Ху Вэйдун все меньше понимал, что происходит: он насчитал шесть пар палочек – значит, здесь недавно ужинали шестеро.
Судя по тому, что не осталось ни крошки, они ушли уже после того, как закончили есть, только почему никто не убрал пустые коробки и приборы?
Такое упущение – совсем не похоже на расторопного хозяина гостиницы.
Выйдя из столовой, они вернулись в коридор, на северной стороне была лестница, ведущая на второй этаж. Ху Вэйдун уже намеревался подняться, но, вспомнив, что первый этаж еще не обследован, вернулся обратно.
От вестибюля коридоры расходились на восток и запад симметричными конечностями; если идти по восточному коридору, в конце упираешься в деревянную дверь, за которой еще один раздутый зал; то уже была не столовая, а крошечная караоке-комната[8] – в этой скромной гостинице других не имелось; засаленные страницы песенника давно потеряли блеск и хранили допотопные хиты – «Я правда скучаю по тебе», «В сердце дождь», «Я тихо закрываю тебе глаза» и прочие.
Звук в комнате был паршивый: стоило взять верхнюю ноту, и динамики визжали, а среди микрофонов еще надо было умудриться найти рабочий, который не плюется помехами.
Ху Вэйдун с Чэнь Шаолин двинулись к концу восточного коридора, по пути машинально пробуя ручки дверей – и снова все комнаты заперты. Они остановились у караоке-комнаты, полицейский толкнул дверь, но та не поддалась.
Тогда Ху Вэйдун прислонился к двери и прислушался: если те шестеро из столовой сейчас находились в караоке-комнате, он бы обязательно хоть что-то услышал…
Ни звука, лишь тончайшее, едва слышное шипение лампочки в фонарике.
Его охватила досада, он щелкнул кнопкой фонарика. Свет исчез. Обрушилась темнота, и сердце ухнуло, будто к нему привязали валун и сбросили в ледяную черную бездну.
Тьма поглотила даже звуки.
Похоже, внутри караоке-комнаты никого.
Ху Вэйдун ненадолго задержал дыхание, после чего глубоко втянул воздух…
И в ту же секунду в нос хлынул резкий запах.
Он хорошо знал этот запах, перед глазами живо встала когда-то увиденная сцена: деревенская бойня, пол залит свежей кровью, всюду алые лужи, сизая путаница веревок, клочья мяса, белесый жир, стены пропитаны наслоениями грязи всех цветов – от черного до желтого.
Всюду туши: свиньи, коровы, овцы висят на цепях, а мясник в резиновом фартуке резким движением перерезает им горло, спуская кровь…
Запах крови. Густой, тягучей, свежей крови.
Значит, беда пришла в эту комнату.
Ху Вэйдун машинально потянулся к поясу за пистолетом и замер – пусто. Полицейский вспомнил, что в тихой и спокойной деревне Хулинцзы он уже много лет не носил с собой пистолет.
Времени искать другое оружие не было, надо как можно скорее попасть в караоке-комнату.
Он навалился на запертую дверь, но безрезультатно. Тогда, охваченный злостью, мужчина вскинул ногу и с грохотом врезал по полотну, но дверь отозвалась лишь глухим стуком.
Он сунул фонарик в руки Чэнь Шаолин, отступил на несколько шагов и со всей силы влетел в дверь.
Дверь с грохотом распахнулась, и Ху Вэйдун, по инерции влетев внутрь, едва не рухнул.
Он выпрямился.
Запах крови нахлынул, стократно усилившись, тьма сгустилась.
– Свет! – рявкнул он. – Шаолин, фонарик!
Чэнь Шаолин, стоявшая у двери, поспешно включила фонарик, от увиденного Ху Вэйдун остолбенел.
Один… два… три… четыре…
Люди – нет, трупы! Каждый труп источал мертвенно-зеленоватый отблеск; свет в глазах был навеки погашен смертью.
Чэнь Шаолин била дрожь, и свет фонарика, вторив ее движениям – метался, пилой разрезая каждый силуэт. Ху Вэйдун обратился в камень, не в силах пошевелиться. За тридцать лет службы он не видел ничего подобного.
Столько мертвых… разом.
– А-а-а!
Крик Чэнь Шаолин вырвал его из ступора. Она направляла фонарик куда-то вглубь, в сторону узкой комнаты – аппаратной[9].
Ху Вэйдун проследил за лучом и увидел, что из-за полуоткрытой двери аппаратной тянулась человеческая рука.
Он уже хотел пойти проверить, и тут лестница гулко отозвалась на торопливые грузные шаги. Полицейский резко обернулся и увидел, как огромная тень накрыла хрупкую фигуру Чэнь Шаолин.
Она испуганно развернулась, луч фонаря выхватил широкое квадратное лицо – Чжан Дашань.
– Чуть в гроб не вогнал! Ты куда подевался?! – спросила она, прижав руку к груди.
Тот растерянно на них смотрел.
– На первом этаже все комнаты заперты, я пошел осматривать второй. Услышал твой крик и сразу спустился вниз. Что случи…
Чжан Дашань осекся, взгляд его скользнул по телам, разбросанным в помещении, рот так и остался разинутым, и лишь спустя долгие секунды из горла с глухим стоном вырвалось:
– Мать моя…
Рядом с широким и могучим Чжан Дашанем Ху Вэйдун почувствовал себя немного спокойнее. Он тихо приказал:
– Шаолин, поищи выключатель и включи свет. Дашань, проверь всех по очереди, вдруг кто жив. Только осторожно, не излапайте место преступления.
Договорив, полицейский направился к аппаратной. Из-за двери тянулась раскрытая рука, будто просящая милостыню. Мужчина осторожно толкнул дверь – та не поддалась, тогда он уперся сильнее, и щель стала шире; рука шевельнулась, страх мгновенно вернулся к полицейскому.
Собравшись с духом, он заглянул через стеклянное окошко в аппаратную и разглядел смутный силуэт, свернувшийся за дверью.
Справа техника, слева дверь, которая открывалась внутрь, – комната была до того тесной, что при открытии дверь упиралась в стену, а сейчас в пространстве между стеной и дверью лежал человек, мешая распахнуть дверь и намертво перекрывая проход.
Жив ли он, мертв – неизвестно… Надо было войти и проверить.
С этой мыслью Ху Вэйдун навалился на дверь, выжал еще пару сантиметров, кое-как протиснулся в аппаратную, присел и приподнял лежащего на полу.
Тот был худой и маленький; в темноте нельзя было рассмотреть лица, даже понять, мужчина это или женщина, но тело уже явно остыло.
Внезапно красный луч полоснул по лицу мертвеца – казалось, кожу разорвало и брызнула кровь. Следом второй луч, третий, четвертый…
Вздрогнув, Ху Вэйдун прикрылся рукой – по тыльной стороне ладони тоже полоснуло лучом, но боли не было.
Он обернулся и понял, что Чэнь Шаолин случайно включила режим звездного неба, и пестрые огни, мерцая, проникали в аппаратную сквозь дверную щель.
В тот же миг электрический свет залил комнату, обнажив правду.
Шесть тел.
У самой двери лежал седой старик: глаза вытаращены, золотая оправа очков разлетелась на части.
Старик обеими руками держался за живот, под ним расползалась темная лужа крови, а в ней плавал нож.
Чуть поодаль полная женщина средних лет сидела, прислонившись к стене: коротко стриженная голова безжизненно свесилась на плечо, руки повисли, веки плотно сомкнуты, рот приоткрыт, а в уголке губ застыла нитка запекшейся крови
На диване у северной стены лежала молодая женщина в модной одежде и черных чулках: ноги раздвинуты, на полуоткрытых губах кровавые пузырьки, лицо искажено мукой, одна рука сжата в кулак, другая впилась в грудь, будто хотела ее разодрать.
На полу рядом с ней распластался тучный мужчина средних лет в дорогом костюме и шелковом шарфе на короткой шее.
Лысая макушка, мясистые губы, распухшие темные мешки под глазами – по-видимому, был пьян. Он лежал с закрытыми глазами, пальцы скрючены, при свете он выглядел мерзко и пугающе.
Пятая жертва скорчилась на полу в аппаратной: мужчина, около тридцати, худой, с заостренным лицом, выпуклыми глазами и торчащими зубами.
Шестая жертва была самой изуродованной: крепкий мужчина, лежавший лицом вниз у стеклянного столика, затылок его раскроен, кровь и мозг растеклись по полу.
Рядом валялись осколки стеклянной пепельницы вперемежку с пеплом и окурками.
