Глава 1
Остался один

Лестничная клетка сталинского дома была обычной: потертые ступени, местами облупившаяся краска, неяркий свет под потолком.

Стерховой предстояло подняться на четвертый этаж, нажать на звонок и дождаться, пока откроется дверь. А потом сделать вид, что ничего не случилось.

На один пролет она поднялась машинально. На площадке между первым и вторым этажом остановилась.

В квартире ее ожидала мать. Кофе уже стоял на плите. Вопросы были наготове: как доехала, не замерзла ли, что у нее нового.

Анна представила, как войдет, снимет пальто, поставит сумку. Пройдет на кухню. Мать скажет: «Что-то ты бледная». Она ответит: «Все нормально», сожмет в руках кружку и сделает вид, что десять минут назад ее не ударила мать Валентина – человека, которого она когда-то любила.

Стерхова постояла еще несколько секунд, чувствуя напряжение в затылке. Потом медленно выдохнула, развернулась и стала спускаться вниз.

Она не бросилась к выходу и не сбежала по ступеням. Двигалась ровно, не торопясь. Когда вышла на улицу, во дворе уже горели фонари, и небо над крышами стало тяжелым, сизым, давящим.

Анна поправила шарф и пошла к своему дому.

В ушах еще звучал голос Белецкой – негромкий, без интонации:

«Ты научилась с этим жить? А моего сына – нет».

Это не было вопросом. Скорее утверждением.

Стерхова шагала, прижимая к себе сумку. Смотрела под ноги, не поднимая головы. Ветер трепал полы пальто. По асфальту шуршали желтые листья.

Фраза Белецкой возвращалась снова и снова. Анна безмолвно повторяла ее, делала паузы, переставляла акценты, вслушивалась в каждое слово:

«Ты – научилась – с этим – жить».

Вспомнился запах цветов и сырой земли – тот день, когда она стояла у гроба и смотрела на закрытую крышку. За спиной шептались: «из-за нее», «не уберегла», «если бы не уехала…».

Все это было.

Но теперь в голосе Белецкой прозвучало что-то другое. Слишком ровное для истерики. Слишком точное для обычной материнской ненависти.

Анна тряхнула головой, избавляясь от наваждения.

Дойдя до дома, поднялась на лифте, достала из сумки ключи. Замок щелкнул, дверь открылась.

Свет с лестничной клетки упал на паркет, на коврик, на край вешалки. Анна шагнула в прихожую и закрыла за собой дверь.

Секунду постояла в темноте. Потом включила свет. Сняла пальто, аккуратно повесила на плечики, поправила воротник.

Закрыла дверцу шкафа. Поставила сумку на тумбу, рядом положила телефон.

Она действовала точно и последовательно – не потому, что думала о порядке, а потому что порядок оставался единственной гарантией того, что она не провалится туда, куда ее толкнула Белецкая.

Пальто, телефон, дверца шкафа – за это можно было держаться, пока внутри поднималось то, к чему она не прикасалась годами.

Анна прошла в ванную. Открыла кран, намылила руки. Тщательно смыла пену, взяла полотенце. Пошевелила пальцами, чувствуя, как в них возвращается жизнь.

Взгляд упал на запотевшее зеркало, где проступало ее отражение. На щеке еще краснел след от пощечины – припухший, неровный, расплывавшийся к виску.

Болело не лицо. Лицо пройдет, след побледнеет. Пощечина Белецкой пробила стену, которой Анна отгородилась от боли и того июня, когда погиб Валя.

Стена оказалась тоньше, чем ей казалось.

Стерхова отвернулась от зеркала и прошла на кухню. Включила чайник, достала кружку, положила пакетик чая.

За окном давно стемнело. Фонарный свет лег на столешницу желтым квадратом. Соседи за стеной смеялись, двигали стулья, звякали посудой. Там продолжался обычный семейный вечер.

«Ты научилась с этим жить?»

Теперь Анна знала ответ на вопрос Белецкой: она научилась не умирать. Не проваливаться снова и снова в ту ночь и в то страшное утро. Научилась не произносить его имени: Валя. Валька. Не вспоминать, как он говорил и смеялся, запрокинув голову.

Ей было проще разбирать чужие дела, чем дело Вали – нераскрытое, не названное преступлением.

В нем не было состава, чтобы предъявить правосудию. Не было подозреваемых, которым можно задать вопросы. Не было версии, за которую можно зацепиться не памятью, а законом.

Был только Валя. Речная вода. И боль, которую она не забыла.

Чайник вскипел, щелкнул и выключился, но Анна не двинулась с места. Сидела, сжимая пустую кружку, и смотрела в оконную темень.

Потом поднялась, включила свет и принесла картонную коробку. Поставила ее на кухонный стол. Картон пожелтел, углы обтрепались, крышка держалась на честном слове и старом скотче.

Стерхова знала, с чего начать. Не с обвинений и не с жалости к себе. Не с той версии, которую когда-то озвучили взрослые.

Ей предстояло вернуться в то лето не затем, чтобы вновь его пережить. А чтобы отделить то, что она запомнила, от того, что ей потом навязали.

Анна достала из сумки блокнот и ручку. В этот момент раздался звонок. Она поднесла телефон к уху, не посмотрев на экран.

– Аня, я видела тебя из окна. – Голос матери звучал без вопроса. Она просто констатировала факт. – Почему не зашла?

Стерхова выровняла голос, как делала это на допросах: без нажима, без лишней мягкости.

– Я встретила Белецкую.

На том конце стало тихо. Мать задышала мельче, будто боялась выдать свою реакцию.

– Значит, вернулась…

– Я не видела ее с того самого дня, – сказала Анна.

– Вы говорили?

– Да.

– Она тебя спрашивала?

– О чем?

Мать молчала.

Стерхова знала, что означало это молчание: мать сидела у окна, держала телефон у щеки и смотрела во двор. Кофе давно остыл. Вопросы, которые она приготовила, остались незаданными.

– Надеюсь, что ты в порядке, – сказала мать. Голос был глухим. Так она говорила перед тем, как заплакать.

– Я в порядке, – ответила Анна.

Мать коротко вздохнула, будто хотела возразить, но передумала.

– Завтра придешь?

Анна посмотрела на блокнот. На свою фамилию в верхнем углу, больше похожую на служебную отметку, чем на часть ее жизни.

– Приду.

Мать помолчала еще несколько секунд. Потом коротко бросила:

– Жду.

И отключилась.

Стерхова положила телефон на стол экраном вверх. Посмотрела в черное стекло, где отражались лампа, стены и ее лицо – плоское, бледное, неподвижное.

«Значит, вернулась…»

Она повторила про себя эту фразу. Не удивление, не вопрос. Сразу вывод.

Анна придвинула коробку и сняла с нее крышку. Внутри лежали фотографии и вещи из прошлого.

Старый конверт, газетная вырезка, сложенная вдвое записка на тетрадном листе в клетку. Красная лента. Та самая, с ярмарки, которой Валя связал их руки, когда им было по семнадцать.

Все, что было в коробке, Анна разложила на столе. Фотографии – в левую стопку. Записку, вырезку и конверты – в правую. Ленту положила в сумку.

Из левой стопки взяла фотографию Вали и перевернула. На обороте был его почерк – торопливый, с наклоном влево, крупными буквами. И только одно слово:

«Обещай».

Она не помнила, что именно Валя имел в виду. Не помнила день, когда он подписал фотографию. Осталось только слово.

Стерхова отложила фотографию и взяла из правой стопки записку. Бумага пожелтела, сгиб протерся. Развернула листок и вспомнила, что Валя передал ей эту записку после экзамена. Подошел и вложил в учебник.

Несколько строк были написаны синими чернилами:

«Не сердись. Поговорим на лодочной».

Ниже – небольшая приписка наискось, будто он дописал ее на ходу, торопясь:

«Только не решай все за нас».

Анна закрыла глаза и прижала к ним ладони. До боли. С ней было легче.

Она увидела Валю.

Он сидел на бетонной плите у лодочной станции, подтянув колено к груди, и смотрел на темную воду. Ветер трепал светлые волосы, и он откидывал их движением головы.

На нем была та самая синяя куртка со сломанной молнией. Валя дергал бегунок вверх и вниз, но тот застревал на одном и том же месте. Анна злилась: «Оставь его в покое». А он улыбался и снова тянул бегунок, будто однажды молния должна была подчиниться.

Не «погибший». Не «сын Белецкой». Не тот, о ком потом говорили шепотом.

Просто Валя – худой, смешливый, нескладный, с привычкой улыбаться даже тогда, когда его обижали.

Он чиркнул спичкой. Огонек затрепетал в его руках, осветив лицо – живое, совсем не такое, как на поминальной карточке.

– Ты опять все решила за нас, – сказал он тихо.

Ей казалось, что он обижен. Но Валя никогда не показывал обиду, просто замолкал. Она не умела уступать, и тогда ей было проще уйти, чем остаться.

Анна ушла, не поцеловав его на прощанье. Ей было семнадцать. И она еще не знала, что последнее прощание не объявляют заранее.

Валентин стоял у бетонной плиты и смотрел ей вслед.

– Я все равно тебя вижу, Ань.

Она обернулась, когда между катером и пирсом уже лежала широкая полоса воды. Успела увидеть его фигуру, синюю куртку и руку, поднятую в отчаянном жесте – «я буду здесь».

Стерхова открыла глаза, возвращаясь в реальность. Щека уже не горела, но стены помнили чужое присутствие. Только что Валя был здесь – и вдруг растворился.

«Я все равно тебя вижу».

Он всегда прощал ее раньше, чем она успевала его обидеть. Тогда она принимала это за слабость. Теперь понимала: он просто не хотел тратить время на обиду.

Валя не собирался умирать. В его последнем жесте была надежда на то, что она вернется. А если не вернется – они поговорят и помирятся завтра.

Человек, который машет с пирса, не прощается. Он ждет ответа.

Анна взяла газетную вырезку. Заметка была небольшой, на полторы колонки, с черно-белой фотографией лодочной станции – той самой, которую они считали своим местом. В кадр попали бетонный пирс, ржавые конструкции и темная вода, отражавшая облака.

Текст начинался со слов: «Семнадцатилетний юноша…» Дальше: «несчастный случай» и «обстоятельства выясняются». Но только одна фраза застряла в памяти тогда и не отпускала до сих пор:

«После ссоры с девушкой семнадцатилетний юноша остался один на заброшенной лодочной станции».

Она перечитала фразу несколько раз, будто надеясь найти в ней ошибку. Сначала решила: журналист перепутал факты. Потом поняла – кто-то сказал ему неправду.

На лодочную станцию они приплыли на катере. Вся компания, шесть человек: Ричи, Женя, Катя, Игорь и они с Валькой.

Вечером сидели у костра, пили дешевое пиво, слушали музыку.

Утром она уехала. Ричи, хозяин катера, переправил ее на другой берег. Он точно знал: Валя остался на лодочной не один.

Стерхова снова посмотрела на газетную вырезку.

«…остался один на заброшенной лодочной станции».

Это был не слух. Не ошибка. Не чья-то догадка. Кто-то сообщил это журналисту. И версия была ложной.

Стерхова отложила вырезку. Открыла блокнот на чистой странице. Взяла ручку и написала:

«Кто сказал, что он остался один?»

С этого вопроса начиналось дело Валентина Белецкого.