Глава 4
Не процессуальная цель
Стерхова собрала объяснения в стопку, закрепила скрепкой и положила их в папку. Откинувшись в кресле, ощутила, как в затылке пульсирует тупая, негромкая боль.
Дверь приоткрылась. В кабинет заглянул капитан Вавилов, высокий, сутулый человек, который, как и она, мотался по командировкам и давно забыл, что значит высыпаться. У рта залегли складки, под глазами – мешки, на лице – следы от тупого лезвия.
– Анна Сергеевна. – Голос Вавилова был негромким, чуть хрипловатым. – Савельев просил зайти.
Стерхова взглянула на часы.
До шести оставалось меньше четырех часов.
– Спасибо. Уже иду.
Вавилов кивнул и скрылся. Вскоре его шаги затихли в конце коридора.
Анна закрыла папку. Поднялась из-за стола, чувствуя, как затекли ноги. Подошла к сейфу, положила папку на среднюю полку и захлопнула дверцу. Ключ повернулся туго, с усилием задвинув засов.
Проверила, дернула ручку.
Дверца была заперта.
Ключ от сейфа сунула в карман пиджака. Потом взяла со стола блокнот и вышла из кабинета.
Коридор встретил ее обыденной суетой. В дальнем конце, у кулера, спорили двое оперативников. Где-то хлопнула дверь – гулко, с металлическим лязгом, какой бывает у тяжелых противопожарных конструкций.
Потянуло запахом растворимого кофе, того, что наливали в автомате на втором этаже.
Все было слишком будничным и живым. Слишком обыкновенным. Как будто в ее сейфе не лежали материалы о гибели Вали.
На лестнице пахло краской, недавно обновили перила. Анна спускалась медленно, чувствуя, как в груди постепенно затягивается холодный, профессиональный узел.
Боль осталась в кабинете. К Савельеву она взяла лишь блокнот и ключ от сейфа.
Савельев сидел за столом без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами. Воротник расстегнут, галстук ослаблен, узел сполз вниз, открывая шею с глубокими возрастными морщинами.
Он, не поднимая головы, дочитывал последнюю страницу. Анна видела, как его глаза движутся по строкам. Поставив помету на полях, Юрий Алексеевич посмотрел на нее.
– Ну?
Не «добрый день», не «садись». Просто «ну».
– Материал нашли, – ответила Стерхова и села на стул для посетителей. – Сорок три листа. Без приложений.
– Это я знаю. – Савельев откинулся назад. Кресло скрипнуло – старый, разбитый механизм, который давно требовал замены. – Что по существу?
Она открыла блокнот и нашла нужную страницу.
– Версия, что Белецкий остался на лодочной станции один, полностью не подтверждена. Такая формулировка есть только в объяснении свидетеля Хомякова. Другие этого не подтверждают.
Савельев слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, и только пальцы правой руки постукивали по столу.
– Объяснение Хомякова, – продолжила Стерхова, – выглядит написанным взрослой, профессиональной рукой. Подпись без расшифровки.
– Выглядит… – повторил Савельев, растягивая слово. – Это подозрение, Анна Сергеевна. А нам нужны основания для возобновления проверки. Чувствуешь разницу?
– Дело в том, что именно эта формулировка перешла в учетную карточку. Потом в газетную заметку. И, предположительно, в постановление об отказе.
– Предположительно! – Юрий Алексеевич подался вперед. – Само постановление прочитала?
Стерхова задержала дыхание на секунду.
– В общих чертах.
– Значит, сначала прочитай! А потом докладывай.
В кабинете повисла тишина. Только гудел кондиционер, нагоняя прохладный, безжизненный воздух. Где-то за стеной зазвонил телефон – три гудка, потом короткое «алло». Стукнула дверь.
Стерхова закрыла блокнот.
– Хорошо. Тогда по факту. На данном этапе ни один просмотренный документ не устанавливает, кто последним видел Белецкого живым.
Савельев сложил руки на животе и посмотрел на нее долгим взглядом, как смотрят на человека, когда хотят спросить о чем-то неудобном.
– Анна Сергеевна, – сказал он наконец. – Это старый отказной материал. В таких материалах всегда есть дыры. Особенно по несовершеннолетним. Выезд на природу, вода, костер и…
Он сделал паузу.
– …спиртное. Ведь было?
Стерхова молчала секунду. Потом обронила коротко, без уточнений:
– Было.
– Тем более. – Савельев кивнул, как будто это все объясняло. – Никому не хотелось возиться с подростками, пьющими на заброшенной лодочной станции.
Он говорил спокойно и рассудительно, как человек, который видел сотни таких материалов.
Стерхова поняла: для него это не было преступлением. Небрежность, недобросовестность старой проверки – да. Но не убийство. Не то, ради чего стоит поднимать архив, писать справки и рисковать.
– Юрий Алексеевич, – заговорила она, чувствуя, как голос становится жестче. – Версия «остался один» стала основанием для отказа. Но она не подтверждена.
– Она подтверждена одним объяснением, которое ты считаешь сомнительным. – Савельев не повысил голоса, в его интонации прозвучала осторожная, профессиональная твердость. – Но у тебя нет никаких доказательств.
– Объяснение выглядит чужеродно.
– Для кого?
Стерхова промолчала.
Савельев не нападал, он задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Не могла доказать. Не могла положить ему на стол то, что превратило бы ощущения в факты.
Полковник смотрел на нее внимательно. В его глазах не было осуждения. Было что-то другое – то, что она определила не сразу. Он проверял не материал, а ее саму.
– Чужеродно для тебя, – сказал он тихо, ответив на свой вопрос. – Потому что ты знала этих людей. Потому что ты была там. Потому что хочешь понять, кто и когда повесил на тебя эту историю. И я тебя понимаю. Но мне этого мало.
Стерхова ощутила, как внутри поднялось жесткое, подростковое сопротивление, знакомое по спорам с матерью.
«Сцепить зубы. Не объяснять. Не оправдываться».
Сжав блокнот, она тихо выдохнула.
– Что вам нужно? – Голос Анны звучал холодно, но без той жесткой ноты, которая грозила прорваться.
– Факты, – сказал Савельев. – Не ощущения и не предположения. Факты, которые нельзя списать на небрежность исполнителя.
Он выдержал паузу, давая время осмыслить его слова.
– Я дал тебе разрешение посмотреть. Изучить. Составить справку. Но если ты хочешь возобновления проверки, новых допросов, повторного осмотра – мне нужны факты, которые выдержат хотя бы поверхностную прокурорскую проверку.
Стерхова кивнула.
– Поняла.
– И еще. – Полковник взял со стола очки, но не надел. – Предупреждаю. Двинешься дальше, пойдешь по тонкому льду.
– В конце дня я предоставлю вам справку, – сказала она. – По существу. Без ощущений.
– Помнишь, что материал следует вернуть до шести? – спросил Савельев, и в его голосе мелькнула тень отеческой иронии.
– Тогда зачем вы меня отвлекаете, Юрий Алексеевич?
Она сказала это без дерзости – скорее с недоумением. Полковник усмехнулся – коротко и беззвучно.
– Чтобы проверить.
– Что?
– Не «поплыла» ли ты эмоционально?
Стерхова посмотрела на него в упор.
– Я не поплыла.
Савельев надел очки.
– Если «поплывешь», – сказал он тихо, – я прикрою эту самодеятельность. Без лишних разговоров. Без права на второй шанс. Поняла?
– Поняла, – ответила Анна.
«Не поплыла».
Так она сказала Савельеву.
Но сама себе еще не ответила.
Стерхова уже поднялась, когда полковник взглянул на нее поверх очков и снова заговорил.
– И главное… – Он снял очки и протер их краем галстука. – Не доказывай, что ты не виновата. Это не процессуальная цель.
Она не кивнула. Слова Савельева вошли в нее медленно, как вода в сухую землю. И застряли где-то под ребрами.
Полковник отвернулся к окну. Разговор был кончен.
Стерхова вышла в коридор и закрыла за собой дверь. На обратном пути ей показалось, что на этаже стало оживленнее. За те полчаса, что она провела у Савельева, сотрудники вернулись с обеда.
Из канцелярии вынесли коробку с бумагами. Где-то зазвонил телефон – резко, требовательно, с тем особенным дребезжанием старых аппаратов, которое не спутаешь ни с чем.
Обычный день двигался дальше, не спотыкаясь о прошлое.
Вернувшись к себе, Анна открыла сейф и забрала из него папку с материалами. Положила на стол, села в кресло. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, покачивались ветки, отбрасывая тени на подоконник. Старый тополь еще не сбросил листву.
Стерхова положила перед собой блокнот и ручку.
Ей нужен был факт.
Не фраза, что врезалась в сознание больше двадцати лет назад. Только факт.
Она раскрыла папку и вынула из нее заключение судебно-медицинской экспертизы.
