И вот теперь, оставив дом, деньги и одну из самых успешных врачебных практик в Нью-Йорке, он переселился в Страну Басков – в край, столь отдаленный, что люди здесь все еще верили в черную магию и с трудом складывали несколько слов на варварском французском или испанском, в край, нецивилизованный даже по сравнению со своим примитивным окружением.
Лэнгли начинал жалеть, что написал Уэзероллу. Ему это может не понравиться.
Хозяин с женой ушли присмотреть за стадом. Их дочь сидела у очага, что-то латала, не глядя на него, но у Лэнгли создалось отчетливое ощущение, что ей хочется поговорить.
– Скажи мне, детка, – мягко обратился он к девочке, – что за беда свалилась на тех людей, которые, возможно, являются моими друзьями?
– О! – Она быстро взглянула на него и наклонилась в его сторону, вытянув руки на колеях. – Сэр, будьте осторожны.
Не ходите туда. В это время года никто не остается в этом доме, кроме Томазо, у которого с головой плохо, и старухи Марты, которая…
– Которая – что?
– Ну, или святая, или наоборот, – поспешно закончила фразу девочка.
– Детка, – снова сказал Лэнгли, – эта дама, когда я знал ее…
– Я вам расскажу, – поспешно перебила его девочка, – но только не говорите моему отцу. Добрый доктор привез ее сюда три года назад в июне, тогда она была такой, как вы рассказываете. Красивой.
Она смеялась и болтала на своем языке, потому что не знала ни испанского, ни баскского. Но в ночь накануне Дня мертвых… – Она перекрестилась.
– Дня всех святых, – мягко поправил Лэнгли.
– Ну да. Я не знаю, что случилось, но ею завладела Тьма. Она переменилась. Оттуда стали такие крики доноситься – не описать.
И мало-помалу она стала такой, какая сейчас. Никто ее не видит, кроме Марты, а Марта разве что расскажет? Но люди говорят, будто то, что там сейчас живет, вовсе и на женщину не похоже.
– Она сошла с ума? – спросил Лэнгли.
– Это не сумасшествие. Это… колдовство. Вот послушайте. Два года тому назад на Пасху… Это там не мой отец?
– Нет-нет.
– Светило солнце, с долины дул ветер. Весь день мы слышали звон церковных колоколов. Вечером раздался стук.
Отец открыл дверь. На пороге стояла женщина, похожая на Пресвятую Богородицу, бледная, как на иконе в церкви, и с голубым покровом на голове. Она что-то говорила, но мы ничего не могли понять.
Она плакала, воздевала руки к небу и показывала на тропинку, что в долину ведет.
Отец пошел в конюшню седлать мула. Мне тогда вспомнилось бегство от злого царя Ирода. А потом… появился американский доктор. Он, видать, быстро бежал, потому как запыхался. И, увидев его, она вся съежилась.
Мощная волна возмущения захлестнула Лэнгли. Если этот человек жестоко обращается с женой, надо срочно что-то делать. Девочка поспешно продолжила свой рассказ:
– Он сказал… Иисус-Мария!.. Он сказал, что его жену заколдовали.
В разгар Пасхи дьявол лишился своей власти, и она попыталась сбежать. Но как только Пасхальная неделя кончится, заклятье снова падет на нее, поэтому ее опасно отпускать одну.
Мои родители ужасно испугались, что и они прикоснулись к злу, поэтому принесли святой воды и обрызгали все, в том числе мула, только нечистая сила, знать, вселилась уже в бедное животное, потому как оно лягнуло моего отца так, что он целый месяц хромал.
Американец забрал жену, и мы больше никогда ее не видели. Даже старуха Марта редко видит ее. Но каждый год нечистая сила то прибывает, то слабеет.
Хуже всего бывает в канун Дня святых, а легче всего – на Пасху. Не ходите в тот дом, сеньор, если дорожите своей душой! Тс-с! Они возвращаются.
Лэнгли хотелось еще порасспрашивать девочку, но хозяин бросил на нее быстрый подозрительный взгляд, и, взяв свечу, Лэнгли отправился спать.
Ему снились волки, длинные, гибкие, черные, бегущие на запах крови.
На следующий день пришел ответ на его письмо:
Дорогой Лэнгли,
да, это я, и, разумеется, я прекрасно Вас помню. Буду несказанно рад, если Вы придете и скрасите наше затворничество. Боюсь, Вы найдете Элис изменившейся, но о нашем несчастье я расскажу Вам при встрече. Наш быт несколько ограничен в силу определенных суеверий, кои заставляют местных жителей избегать нас, но, если Вы придете около половины восьмого, мы сможем накормить вас скромным обедом. Марта покажет Вам дорогу.
Стэндиш Уэзеролл,
сердечно.
Дом доктора был маленьким и старым, он находился на уступе горного склона на полпути к вершине. Горный ручей, невидимый, но шумный, бежал сверху где-то рядом, эхо разносило по округе его рокот.
Лэнгли последовал за своей проводницей в сумеречную квадратную комнату с огромным очагом в глубине и придвинутым к нему креслом с «ушами»[19].
Пробормотав какие-то извинения, Марта уковыляла, оставив его стоять посреди комнаты в полумраке. Языки пламени в очаге то вскидывались вверх, то опадали, отбрасывая блики на стены.
Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел, что в середине комнаты накрыт стол, а по стенам развешены картины.
Одна из них тронула знакомую струну в его сердце. Он подошел ближе и узнал портрет Элис, который в последний раз видел в Нью-Йорке. Он был написал Сарджентом[20] в порыве вдохновения.
Прелестное, словно дикий цветок, женское лицо с искрометной жизнерадостной улыбкой, казалось, склонялось к нему с холста.
Вдруг прогоревшее полено в очаге разломилось и упало, рассыпав искры. Вспышка света и треск как будто потревожили что-то; Лэнгли услышал – или ему показалось, что услышал, – легкое движение в кресле перед огнем.
Он сделал шаг вперед и остановился.
Видно ничего не было, но шум усилился: какое-то низкое звериное ворчание, чрезвычайно неприятное на слух.
Это точно не была ни кошка, ни собака. Звуки были чавкающие, слюнявые и производили тошнотворное впечатление, за ними последовало какое-то хрюканье, взвизгивание, и наступила тишина.
